У протестанта нет заранее предопределенного пути

Поскольку у протестанта нет заранее предопределенного пути, он готов приветствовать чуть ли не всякую систему, которая обещает успех. Он должен теперь делать сам то, что ранее исполняла, как посредник, церковь, однако он не знает, как это делается. И если он всерьез испытывает нужду в рели­гии, то вынужден предпринимать чрезвычайно большие усилия, чтобы обрести веру,— ведь протестантская доктрина ставит веру исключительно высоко. Однако вера — это харизма, дар благодати, а не метод. Протестанты настолько лишены метода, что многие из них серьезно интересовались чисто католичес­кими упражнениями Игнатия Лойолы. Но что бы протестант ни делал, более всего угнетает противоречие между религиозной доктриной и научной истиной. Конфликт веры и знания вышел далеко за пределы протестантизма, он затронул и католицизм. Этот конфликт обусловлен историческим расколом в европей­ском сознании. С точки зрения психологии у этого конфликта не было бы никаких оснований, не будь столь неестественного принуждения верить и столь же неестественной веры в науку. Вполне можно вообразить себе такое состояние сознания, когда мы просто знаем, а вдобавок и верим в то, что кажется нам по тем или иным основаниям вероятным. Для конфликта между верой и знанием нет никакой почвы, обе стороны необходимы, ибо по отдельности нам недостаточно ни только знания, ни одной лишь веры.

Поэтому, когда «религиозный» метод в то же время рекоме­ндуется в качестве метода «научного», можно быть уверенным, что он найдет на Западе широкую публику. Йога вполне отвеча­ет этим чаяниям. Помимо притягательности всего нового и оча­рования полупонятного есть еще немало причин того, что к йо­ге стекаются поклонники. Прежде всего она не только предлага­ет долгожданный путь, но также обладает непревзойденной по глубине философией. Кроме того, йога содержит в себе возмож­ность получать контролируемый опыт, а тем самым удовлет­воряет страсть ученого к «фактам». Более того, глубокомыслен­ность йоги, ее почтенный возраст, широта доктрины и метода, покрывающих все сферы жизни,— все это обещает неслыханные возможности, каковые не устают подчеркивать ее миссионеры.

Я не стану распространяться о том, что значит йога для Индии, поскольку не могу судить о чем бы то ни было, не имея личного опыта. Я могу говорить лишь о том, что она значит для Запада. Отсутствие духовной ориентации гра­ничит у нас с психической анархией, поэтому любая рели­гиозная или философская практика равнозначна хоть какой-то психологической дисциплине; иными словами, это метод пси­хической гигиены. Многие чисто физические процедуры йоги представляют собой также средство физиологической гигиены, намного превосходящее обычную гимнастику или дыхательные упражнения, так как йога представляет собой не просто ме­ханику, но имеет философское содержание. Тренируя различные части тела, йога соединяет их в единое целое, подключает их к сознанию и духу, как то с очевидностью следует из упражнений пранаямы, где прана — это я дыхание, и уни­версальная динамика космоса. Если любое деяние индивида является одновременно событием космическим, то «легкое» состояние тела (иннервация) сочетается с подъемом духа (все­общая идея), и благодаря такому сочетанию рождается жиз­ненное целое. Его никогда не произвести никакой «психотех­нике», будь она даже самой что ни на есть научной. Практика йоги немыслима — да и неэффективна — без тех идей, на которых она базируется. В ней удивительно совершенным образом сливаются воедино физическое и духовное.

На Востоке, где лежат источники этих идей и этой практики, где непрерывная традиция на протяжении более четырех тыся­челетий создавала необходимые состояния духа, йога является превосходным методом слияния тела и сознания. Такое их единение вряд ли можно поставить под сомнение, и я охотно готов это признать. Тем самым создаются предрасположен­ности, делающие возможным интуитивное видение, транецен-дирующее само сознание. Индийское мышление с легкостью оперирует такими понятиями, как праиа. Иное дело — Запад. Обладая дурной привычкой верить и развитым научным и фи­лософским критицизмом, он неизбежно оказывается перед ди­леммой: либо попадает в ловушку веры и без малейшего про­блеска мысли заглатывает такие понятия, как прана, атман, чакра, самадхи и г. п., либо его научный критицизм разом отбрасывает их как «чистейшую мистику». Раскол западного ума с самого начала делает невозможным сколько-нибудь адек­ватное использование возможностей йоги. Она становится либо исключительно религиозным делом, либо чем-то вроде гим­настики, контроля за дыханием, эуритмики и т. п. Мы не нахо­дим здесь и следа того единства этой природной целостности, которое столь характерно для йоги. Индиец никогда не забыва­ет ни о теле, ни об уме, тогда как'европеец всегда забывает то одно, то другое. Благодаря этой забывчивости он завоевал сегодня весь мир. Не так с индийцем: он помнит не только о собственной природе, но также о том, что он и сам принад­лежит природе. Европеец, наоборот, располагает наукой о при­роде и удивительно мало знает о собственной сущности, о своей внутренней природе. Для индийца знание метода, позволяющее ему контролировать высшую силу природы внутри и вовне самого себя, представляется дарованным свыше благом. Для европейца же подавление собственной природы, и без того искаженной, добровольное превращение себя в некое подобие робота показалось бы чистейшим адом.

Говорят, йоги могут двигать горы, хотя было бы, пожалуй, затруднительно найти тому доказательства. Власть йога огра­ничена тем, что приемлемо для его окружения. Европеец — тот способен поднимать горы на воздух, и мировая война принесла горькое осознание того, на что он может быть способен, когда интеллект, сделавшийся чуждым природе, утрачивает всякую узду. Как европеец, я не пожелал бы другим европейцам еще больших «контроля» и власти над природой, будь она внутрен­ней или внешней. К стыду своему, я должен признаться, что самые светлые мои прозрения (бывали среди них и совсем недурные) обязаны своим появлением тому обстоятельству, что я всегда поступал как раз противоположно предписаниям йоги. Пройдя свой путь исторического развития, европеец настолько удалился от своих корней, что ум его в конце концов раскололся на веру и знание; подобно тому как всякое психологическое преувеличение всегда разрывается на внутренне ему присущие противоположности. Европейцу нужно возвращаться не к При­роде — на манер Руссо,— а к своей собственной натуре. Он должен заново открыть в себе есгественного человека. Однако вместо этого европеец обожает системы и методы, способные лишь еще более подавить в человеке естественное, которое все время становится европейцу поперек дороги. Поэтому он навер­няка станет употреблять йоту во зло, ибо психические предрас­положенности у него совсем иные, нежели у человека Востока. Я готов сказать каждому: «Изучай йогу, и ты многому на­учишься, но не пытайся применять ее, поскольку мы, европей­цы, попросту не так устроены, чтобы правильно употреблять эти методы. Индийский гуру все тебе объяснит, и ты сможешь во всем ему подражать. Но знаешь ли ты, кто применит йогу? Иными словами, знаешь ли ты, кем являешься, как ты сам устроен?»

Сила науки и техники в Европе столь велика и несомненна, что нет нужды упоминать все го, что благодаря им сделано или может быть сделано, перечислять все изобретенное. Перед ли­цом таких изумительных возможностей можно лишь содрог­нуться. Сегодня совсем иной вопрос приобретает тревожный смысл: кто применяет всю эту технику? В чьих руках находится эта сила? Временным средством защиты в настоящий момент является государство — ведь это оно охраняет гражданина от огромных запасов ядовитых газов и прочих адских машин разрушения, каковые можно изготовить к любому необходимо­му моменту времени. Натай технические навыки сделались на­столько опасными, «по самым настоятельным является вопрос не о том, что еще можно сделать, но о том человеке, которому доверев. контроль над всеми этими достижениями. Это и вопрос о том, каким образом изменить сознание западного человека, чтобы он смог избавиться от чувства привычности тшх ужаса­ющих возможностей техники. Куда важнее лишить его иллюзии всевластия, нежели еще более усиливать в нем ложную идею, будто все ему доступно, все, чего он ни пожелает. В Германии мы часто слышим: «Там, где есть воля, найдется и путь», этот лозунг стойл жизни миллионам людей.

Западный человек ее нуждается в большем господстве над природой, внешней или внутренней. Господство над обеими достигло у него чуть ли не дьявольского совершенства. К сожа­лению, при этом отсутствует ясное понимание собственной неполноценности по отношению к природе вокр>т /себя и к своей внутренней природе Он доджей попять что не может дела! ь все, что ему заблагорассудится. Если он не дойдет до осознания этого, то будет сокрушен собственной природой. Он не ведает того, что против него самоубийственно восстает его собствен­ная душа. Так как западный человек с легкостью обращает все в технику, то в принципе верно, что все, имеющее видимость метода, для него или опасно, или бесполезно. Поскольку йога есть форма гигиены, она столь же полезна, как и всякая другая система. Однако в более глубоком смысле йога означает нечто совсем иное, куда большое. Если я правильно ее понимаю, йога — это освобождение сознания от всякого порабощения, отрешение от субъекта и объекта. Но так как мы не можем отрешиться от того, что является для нас бессознательным, то европеец должен для начала знать, что он собой представляет как субъект. На чЗападе мы называем его бессознательным.

Техника йоги применима исключительно к сознательным уму и воле. Такое предприятие обещает успех лишь в том случае, если бессознательное не обладает заслуживающим внимания потенциалом, иначе говоря, если в нем не содержится зна­чительная часть личности. В противном случае сознательные усилия останутся тщетными. Все судороги ума породят ка­рикатуру или вызовут прямую противоположность желаемому результату.

Богатая метафизическая и символическая мысль Востока выражает* важнейшие части бессознательного, уменьшая тем самым его потенциал. Когда йог говорит «прана», он имеет в виду нечто много большее, чем просто дыхание. Слово «пра­на» нагружено для него всею полнотой метафизики, он как бы сразу знает, что означает прана и в этом отношении. Европеец его только имитирует, он заучивает идеи и не может выразить с помощью индийских понятий свой субъективный опыт. Я бо­лее чем сомневаюсь в том, что европеец станет выражать свой соответствующий опыт, даже если он способен получить его посредством таких интуитивных понятий, как «прана».

Первоначально йога представляла собой естественный инт-ровертивный процесс, в котором имеются различные вариации. Интроверсия ведет к своеобразным внутренним процессам, ко­торые изменяют личность. На протяжении нескольких тысяче­летий интроверсия организовывалась как совокупность доста­точно сильно отличающихся друг от друга методов. Сама индийская йога принимает многочисленные и крайне разнооб­разные формы. Причиной этого является изначальное многооб­разие индивидуального опыта. Не всякий из этих методов при­годен, когда речь идет об особой исторической структуре, како­вую представляет собой европеец. Скорее всего, соприродная европейцу йога имеет неведомые Востоку исторические образ­цы. Сравнимые с йогой методы возникли в двух культурных образованиях, которые на Западе соприкасались с душой, так сказать, практически — в медицине и в католическом целитель-стве души. Я уже упоминал упражнения Игнатия Лойолы. Что же касается медицины, то ближе всего к йоге подошли методы современной психотерапии. Психоанализ Фрейда возвращает сознание пациента во внутренний мир детских воспоминаний, к вытесненным из сознания желаниям и влечениям. Его тех­ника — это логическое развитие исповеди, искусственная интро­версия, целью которой является осознание бессознательных компонентов субъекта.

Несколько отличается метод так называемой аутогенной тренировки, предложенный профессором Шульцем \— этот ме­тод сознательно сочетается с йогой. Главная цель здесь — сломать перегородки сознания, которые служат причиной по­давления бессознательного. Мой собственный метод, подобно фрейдовскому, основывается на практике исповеди. Как

И Фрейд, я уделяю особое внимание сновидениям, но стоит подойти к бессознательному, как наши пути расходятся. Для Фрейда оно представляет собой какой-то придаток сознания, куда свалено все то, что несовместимо с сознанием индивида. Для меня бессознательное есть коллективная психическая пред­расположенность, творческая по своему характеру. Столь фун­даментальное различие точек зрения ведет и к совершенно различной оценке символики и методов ее истолкования. Про­цедуры Фрейда являются в основном аналитическими и редук­ционистскими. Я добавляю к этому синтез, подчеркивающий целесообразный характер бессознательных тенденций развития личности. В этих исследованиях обнаружились важные парал­лели с йогой — особенно с Кундалини-йогой, а также с символи­кой тантрической, ламаистской йоги и параллели с китайской йогой даосов. Эти формы йоги со своею богатой символикой дают мне бесценный сравнительный материал при истолкова­нии бессознательного. Но в принципе я не применяю методов йоги, поскольку у нас на Западе ничто не должно насильно навязываться бессознательному. Нашему сознанию присущи интенсивность и ограниченная узость действия, а потому эту и без того доминирующую тенденцию нет нужды еще более усиливать. Напротив, нужно делать все для выхода бессоз­нательного в сознание, для освобождения от жестких препон сознания. С этой целью я использую метод активного вооб­ражения, заключающийся в особого рода тренировке способ­ности выключать сознание (хотя бы относительно), что пред­ставляет бессознательному возможность свободного развития.

Мое столь критичное неприятие йоги вовсе не означает, что я не вижу в ней одного из величайших достижений восточного духа, изобретений человеческого ума. Надеюсь, я достаточно ясно дал понять, что моя критика направлена лишь против применения йоги западными народами. Духовное развитие За­пада шло совсем иными путями, чем на Востоке, а потому оно создало, пожалуй, самые неблагоприятные условия для приме­нения йоги.. Западная цивилизация едва достигла возраста одно­го тысячелетия, она должна прежде избавиться от своей вар­варской односторонности. Это означает в первую очередь более глубокое видение человеческой природы. Посредством подавле­ния и контроля над бессознательным никакого видения не добьешься — и тем менее путем имитации методов, взращен­ных совсем иными психологическими условиями. Со временем Запад изобретет собственную йогу, она будет опираться на фундамент, заложенный христианством.

Категории: